Рваный Бок задумывается
Было воскресенье. Заяц Длинные Уши спал в орешнике, когда прибежал к нему Рваный Бок и толкнул ногой:
— Видал?
И сунул под нос две сочные красные морковки.
— Э-э, — вскочил заяц Длинные Уши. — У кого своровал?
— Своровал! Пушок вырастил… На, ешь!
Швырнул зайцу Длинные Уши морковку и пошёл прочь.
Всю ночь ходил он по роще и о жизни своей думал. Незавидно она у него складывается как-то. У Пушка куда интереснее. У него и дом есть, и огород.
«Дом… Это ведь я придумал построить его. Придумать придумал, а построить не смог — терпения не хватило. А Пушок по моему совету построил и живёт. И огород я посадить предложил, а морковку вырастить терпения не хватило. А Пушок вырастил и теперь всю зиму с морковью будет. До многого я додумался, а довести до конца не сумел: терпения не хватило. Легко жить хотел. Потому и стреляли в меня, и собаками травили».
Всю ночь только об этом и думал, а утром отыскал зайца Длинные Уши, сказал ему:
— Решил я уйти из Гореловской рощи, где меня знают бездельником и озорником. Решил начать новую жизнь в Белоозёрском лесу. Хочешь — идём со мной, не хочешь — уйду один.
— Куда я без тебя, — сказал заяц Длинные Уши и потрогал отстрелянное ухо.
Пошли они по роще. По пути к Пушку свернули.
Пушок на крылечке сидел, морковь от ботвы очищал. Высокую кучу накидал.
— Видал? — шепнул Рваный Бок зайцу Длинные Уши.
А Пушку сказал:
— Может, и ты с нами пойдёшь? Втроём веселее будет.
— Нет, — отказался Пушок. — Зачем я пойду из родной рощи? Мне здесь хорошо. Дом имею. Морковку вырастил. На зиму с лихвой хватит, а там ещё посажу. Да и ты зря уходишь. По-новому жить и дома начать можно.
— Не скажи. Меня здесь все бездельником знают. Начни я по-новому жить, не поверят. Притворяется, скажут. Я лучше уйду. Да и имя у меня здесь какое-то несерьёзное: Рваный Бок. А на новом месте я скажу, что меня зовут Серёжа, все и поверят. И ты, когда писать письма будешь, не пиши «Зайцу Рваный Бок», а пиши так: «Белоозёрский лес, зайцу Серёже».
— А дорогу-то в лес знаете?
— Кто-нибудь покажет.
— А может, останешься? Дом у меня большой и морковки вырастил вон сколько. Проживём.
— Это что? Опять лежать у тебя на печке да ещё и есть твою морковь? Ни за что. Я стыд не весь потерял. Пойдём мы. Не поминай лихом, может, и обидел когда.
— Что ты, что ты, — дрогнул у Пушка голос.
Отвернулся он, выбрал две самые лучшие морковки, подал:
— Возьми, дорога большая, пригодятся. Может, и не встретимся больше.
— Эх, Пушок, — бросился Рваный Бок к другу и крепко-крепко к груди прижал. — К солнцу ты меня лицом повернул, спасибо тебе за это.
Обнялись зайцы. Уронили друг другу на плечи несколько светлых слезинок. Простились.
Долго стоял Пушок у края рощи и всё смотрел, как Рваный Бок и заяц Длинные Уши степь пересекают.
Вот уж до половины не видно их.
Вот уж одни головы остались.
А вот уж и вовсе скрылись, и только далеко-далеко у горизонта покачиваются три заячьих уха — одно длинное и два чуть покороче. Потом и они пропали.
И грустно стало Пушку. Вернулся он домой. Сел на крылечко, сидит, смотрит на морковку, а на душе такое, словно потерял он что-то и теперь никогда-никогда не вернёт.
До поздней ночи сидел Пушок на крылечке и всё думал, думал, а потом поднялся, прошёл в дом. Зажёг лампу и сел у окошка писать письмо в Белоозёрский лес зайцу Серёже. Придёт Рваный Бок, а уж его письмо дожидается.
— Может, ему с моим письмом не так тоскливо и одиноко на чужбине будет. Мне грустно, но я-то дома, в родной роще, а ему каково: и без меня, и без рощи родимой — совсем караул.
(Илл. Акулиничева Б.)
