Спал ли дядя Спиридон?
С бирюзового неба скатилась звёздочка. Она перепрыгнула через розовую тучку, мелькнула среди деревьев Гореловской рощи и спряталась в родничке, что вытекал из-под корней берёзы. Родничок вздрогнул, прислушался: кто-то шёл по роще. Ближе, ближе. Вокруг становилось всё светлее и светлее.
Кусты раздвинулись, и к родничку вышла румяная, в венке из весенних цветов Зорька. Она наклонилась над родничком и протянула руки к воде. Родничок боялся щекотки и потому зажурчал, заплескался. Его услышал Соловей. Выпорхнул из гнезда, отряхнул с крыльев росу, запел:
— Дрозд, Дрозд, вставай. Ночь уходит. Чуешь? Чуешь? Гоп-топ-топ.
Издали с поля его бойко поддержала Перепёлка:
— Ты прав, ты прав: встать пора, встать пора. Дрозд, пора. Уже пора.
— А я встал, уже встал, встал я!
— Бить… Бить… Бить его, — заныл на сосне Кобчик.
— За что же? За что же? — затараторила Сорока.
— Мы знаем, мы знаем, мы знаем за что, — ухнул из дупла засыпающий Филин.
Зорька умылась. Обрызгала родниковой водой венок и побежала догонять уходящую из рощи ночь. Роща зашуршала, запела. Из-за полей выглянуло солнце и протянуло над чёрной землёй свой первый луч.
И в эту минуту под ореховым кустиком у Яблоневого оврага у серой Зайчихи родился сынок, маленький зайчик. И хоть рос он без отца — зазевался Заяц в половодье на льдине и уплыл неизвестно куда, — рос он прямо-таки не по дням, а по часам. Не успели первые весенние цветы отцвести, а уж у него ушки встали торчком, усики пробились, хвостик загнулся — и детство прошло.
— Вот и большой ты теперь, — сказала ему Зайчиха, — без меня прожить можешь. Прощай, может, не встретимся больше.
Попрощался зайчонок с матерью и пошагал по роще — на других поглядеть, себя показать. Идёт, смотрит — берлога под сосной темнеется, а в берлоге медведь Спиридон лежит, дремлет — большущий, гора горой.
И захотелось зайчонку созорничать над медведем. Подкрался он к сосне, сунул длинные уши в берлогу и закричал:
Спишь ли, дядя Спиридон?
Лес горит со всех сторон.
Дальше больше полежишь —
Не увидишь, как сгоришь.
Отбежал тут же и спрятался за берёзку. Только спрятаться успел, как выскочил медведь из берлоги и заметался: куда бежать? Где огня меньше? Смотрит, а его и вовсе нет. Тихо вокруг, и цветы покачиваются.
— Ишь, приснилось что, — проворчал медведь. — Видать, не зря говорила мне мать: не спи, Спиридон, после обеда, сны тяжёлые томить будут. Не послушался её, и вот, пожалуйста, что приснилось.
И кряхтя в берлогу полез.
Выждал зайчонок, пока уляжется и задремлет медведь, — и к берлоге. Закричал изо всей, мочи:
Эй ты, дядя! Что ж ты спишь?
Аль не видишь, что горишь?
В клубах дыма и огня
Крыша рушится твоя.
И опять за берёзу спрятался. И сейчас же из берлоги вывалился медведь Спиридон. Взъерошенный. Косматый. Глядит — нет никакого пожара. И вообще никого нет. Только из-за берёзы торчит серый заячий хвостик и меленько подёргивается, будто смеётся зайчик.
Крякнул медведь Спиридон и полез в берлогу. Смекнул, в чём дело. Спрятался за дверью, ждёт. Немного погодя просунулись в берлогу уши и раздался заячий голос:
Спишь ли, дядя Спиридон?
Лес…
Сграбастал медведь Спиридон эти самые уши и втащил в берлогу, а за ушами и зайчонок втащился.
Маленький, серенький. Перепуганные глаза в разные стороны смотрят.
— А, — забасил медведь, — попался, озорник.
Заболтал зайчонок ногами в воздухе, запищал:
— Честное слово, дядя Спиридон, извиниться пришёл, честное слово.
— Врёшь! — рыкнул медведь и скрутил зайчонку левое ухо.
А зайчонок знай болтает ногами в воздухе, оправдывается:
— Мне не веришь, дядя Спиридон? Мне не веришь?!
Скрутил медведь ему правое ухо и вышвырнул из берлоги:
— Будешь ещё шалить, совсем оторву.
И дверь захлопнул.
Вылетел зайчонок из берлоги, прокатился левым боком по полянке, вскочил — и бежать. И не гонится никто, а бежит. Долго бежал, далеко забежал. Остановился дух перевести, чувствует: болит у него бок что-то. Глянул, а вдоль него — царапины.
Мимо Сорока летела. Увидела, застрекотала на всю рощу:
— Смотрите, зайчик Рваный Бок появился. Смотрите, зайчик Рваный Бок появился.
— Я не Рваный Бок, — погрозил ей зайчонок лапкой и сел царапины зализывать.
И хоть зализал зайчонок царапины, всё равно в Гореловской роще с лёгкой руки Сороки стали звать его зайцем Рваный Бок.
